Хулиганка для нага

Глава 1: Падающая звезда

Воздух. Он всегда здесь особенный. Густой, как бульон, и пахнет на три слоя, которые я различаю кожей, горлом, нёбом.

Первый слой, тот, что тяжело стелется внизу, от партера и оркестровой ямы, запах зрителей. Сладковатый, приторный дуэт попкорна и сахарной ваты. Запах праздника, который тебе не принадлежит. Второй слой висит на уровне манежа, где я разминаюсь. Горьковатая пыль старых матов, въевшийся в бархат занавесок грим, чужая потная униформа. Запах рабочей рутины, пота и крафтового клея для блёсток.

А вот здесь, наверху, на этой крошечной площадке под самым куполом, третий слой. Мой. Острый холод высоты. Он пахнет обезжиренным металлом трапеции, налётом старой смазки на тросах и пустотой, в которую сейчас придётся шагнуть.

Этим воздухом я живу с того самого дня, когда поняла, что качели на детской площадке это скучно, а вот оторваться от земли по-настоящему нет. Он обжигает лёгкие, бьёт в голову. В нём рождается восторг полёта и тот самый чистый, знакомый до дрожи адреналин. Без него нет свободы. Без него нет меня.

Если бы мне платили по рублю за каждый раз, когда я вот так вишу над пропастью, я бы давно купила этот цирк и перепрофилировала его в аквапарк. Меньше травм, больше веселья. Но нет. Я всё ещё здесь. Мия, акробатка высшей категории и главный поставщик адреналина для толпы, пахнущей попкорном. Моя суперсила не бояться высоты. Ахиллесова пята отчаянно бояться скуки. А тут, наверху, скучно не бывает. Только страшно.

И в такт этому чувству, глухо бьётся снизу грохот марша. Не мелодия. Пульс, тяжёлый, ритмичный, словно удары по натянутой коже барабана. Пульс той самой тёмной, дышащей массы, что колышется внизу: смутные силуэты лиц, синие вспышки экранов, блики на биноклях, ловящих каждый мой шаг. Океан, который я должна заставить ахнуть. Или в котором могу утонуть. Для них, экшн. Для меня, высшая математика из плоти и гравитации.

Пальцы в бинтах, мертвой хваткой впиваются в холодный металл трапеции. Это моя пуповина. Единственная нить, связывающая с миром твёрдых поверхностей. Ярко-розовые волосы, собранные в тугой пучок, наверное, смотрятся отсюда последним криком моды перед лицом вечности.

— И… летим! — доносится снизу голос Сергея, моего ловера.

Мозг глохнет. Мысли сливаются. Остаётся только тело, и этот кусок железа в руках, который сейчас станет центром вселенной. Толчок. Не от доски, от самой реальности. На мгновение, пока дерево уплывает из-под ног, в голове проносится картинка: папины руки, подбрасывающие меня, семилетнюю, к потолку нашей хрущёвки. «Лети, дочка!». И мамин испуганный голос с кухни: «Не роняй!». Я тогда не думала, что их страхи станут моей профессией, а крики мамы заменятся рёвом толпы.

Ветер взвывает, ввинчиваясь в уши ледяным сверлом. Он выжимает слёзы, которые тут же срывает и уносит прочь. Первый вольт, мир кувыркается. Арена плывет у меня над головой расплывчатым пятном, лица внизу превращаются в бледные, безликие лепестки. Живот, выточенный годами голода и бесконечных повторений, сжимается в тугой пружинный комок — раз! — и резко выталкивает тело дальше, выше, к следующей точке опоры.

Ещё один вольт, уже на чистой мышечной памяти. Тело само знает этот танец. Кости считают доли секунды, сухожилия поют от натяжения. Мысли, страхи, сомнения, всё отлетело куда-то далеко, осталась только эта идеальная геометрия падения, выверенная до миллиметра. И две сильные, руки внизу, которые должны появиться сейчас, вот-вот, я уже чувствую их тепло…

И в этот миг крайний луч прожектора — дрогнул.

Нет. Не дрогнул. Разорвался.

Ослепительно-белый сгусток света треснул с тихим, сочным хрустом, будто ломалась кость самого пространства. И я упала. Но не в руки. А в воду. Холодную, плотную, чужую.

Оглушающий удар о поверхность и вместо жёсткой хватки — жидкая бесформенность. Вода хлещет в нос, в рот, заливает глаза. Холод, острый и цепкий, впился в кожу, мгновенно промочил купальник. Я инстинктивно втягиваю воздух и вместо воздуха глотаю горьковатую жидкость.

Что за чёрт?!

Мозг, настроенный на идеальный трюк, на долю секунды зависает с синим экраном. ОШИБКА 404: РУКИ ЛОВЕРА НЕ НАЙДЕНЫ. Никакой воды в техкарте не значится! Под куполом нет бассейна! Я должна быть в сетке или в руках Сергея, а не в предбаннике какого-то спа! Это новый номер? «Акробатка и таинственный океан»? Без предупреждения? Зрители в восторге, наверное. Только я не в восторге. Я тону.

Инстинкт самосохранения, отбросив все шутки, бьёт тревогу. Я дёргаюсь, пытаюсь выплыть, оттолкнуться ото дна. Но дна нет. Только бесконечная, тёмная лазурь. В ушах звенит нарастающий, высокий звук, собственная кровь, сдавливаемая глубиной. Лёгкие, привыкшие к разреженному воздуху высоты, горят огнём, требуя вдоха, который утопит их окончательно.

«Так вот как оно — захлебнуться», — мелькает удивительно спокойная мысль.

В глазах темнеет. Не от потери сознания, от воды и отчаяния. Последние пузыри воздуха вырываются из губ и устремляются куда-то вверх, к свету, который уже кажется таким далёким, будто его и не было.

Значит, так всё и кончается. Не на манеже под аплодисменты, не в больнице от старости, а в каком-то дурацком бассейне-призраке, которого не должно существовать. Провалилась с трюком. В прямом и переносном смысле.

И в этот миг, когда тело уже готово предательски вдохнуть ледяную жидкость, а сознание растворяется в зелёном мраке, я чувствую тепло. Осязаемое, скользящее, живое? И оно снаружи. Кажется... движется.

«Серёжа? — лихорадочно проносится в остатках сознания. — Опоздал, кретин…»

Оно обвивает мою талию стальным кольцом, выдавливая из лёгких последний пузырь воздуха. И резко, безо всяких прелюдий, выдёргивает из зелёного мрака вверх, к свету, к звуку, к жизни, которой я уже мысленно махнула рукой.

Воздух ворвался в лёгкие не спасительной волной, а словно кто-то вогнал мне между рёбер ледяную кувалду. Резкий вдох обернулся приступом кашля. Я выплёвывала горькую, чужую воду, а мир вокруг плыл, белые блики, гул, стальные обручи на висках.

«Голова... Я же ею... об воду? Или Серёжа не поймал, и я об пол?»

Мысли плыли, как масляные пятна по воде. Или как я сама — беспомощно, без направления, без дна под ногами. Я пыталась открыть глаза, но веки были свинцовые, неподъёмные.

«Скорая. Должна быть скорая. Или хотя бы администратор с бутылкой воды и фельдшерским взглядом...»

Сколько я так пролежала, без понятия. В отключке время ведёт себя неприлично, а потом вдруг звук. Вернее, его полное, оглушающее отсутствие. Тишина. Не цирковая, не звенящая после аплодисментов. Гробовая. Та, что бьёт по барабанным перепонкам изнутри. Потом запах. Он просочился сквозь кашель и вкус воды. Что-то чужое, древнее и тяжёлое. Сырой камень, воск ладана, прожигающий ноздри озон после бури.